Аристофан и Алкивиад*

 

В. Г. БОРУХОВИЧ

 

 

Комедия «Облака» обычно не привлекает к себе внимания исследователей, стремящихся вскрыть истинные политические симпатии гениального комедиографа. Между тем, как свидетельства источников, так и, прежде всего, анализ самой комедии, позволяют истолковать ее как выпад не только против Сократа, но и против тех представителей афинской аристократии, которые составляли кружок Сократа и увлекались его доктриной[1]. Комедия «Облака» была поставлена в 423 г. до н. э. Одно из предисловий (Hypoth. II. Aristoph. Nub.) содержит глухие намеки на обстоятельства, связанные с ее постановкой:

 

«Говорят, что Аристофан написал “Облака”, принужденный к этому Анитом и Мелетом, чтобы (афиняне) узнали, каковы (в действительности) те, которые слушают Сократа (ἀκούοντες κατὰ Σωκράτους)[2]. Они ведь опасались того, что он (Сократ — В. Б.) имеет многих любящих его, особенно же Алкивиада и тех, кто с ним: последние ведь и были причиной тому, что поэт этой драмой не одержал победы» (2*).

 

О том, что комедия была инспирирована обвинителями Сократа, пишет и Элиан (Aelian. Var. hist. II. 13).

Многое здесь может вызвать сомнения. Менее вероятно, чтобы Анит и Мелет — главные обвинители Сократа уже в 423 г., т. е. за 20 с лишним лет, стали готовить общественное мнение к процессу 399 года[3]. Скорее всего, автор предисловия исходит здесь из «Апологии» Платона и других источников, где имена Аристофана, Анита и Мелета связаны более достоверным образом (Plato. Apol. 19 b–c). Но сообщаемый предисловием факт противодействия успеху комедии со стороны Алкивиада и его группы заслуживает самого пристального внимания[4]. Комедия получила третью награду (Hypoth. V. Aristoph. Nub.), хотя является одной из лучших(3*). Высокие литературные и сценические достоинства, блестящий комизм ситуаций и шуток, сочетающийся с необыкновенной поэтичностью хоровых партий, заставили еще древних комментаторов высоко ее оценить (τὸ δὲ δρᾶμα τῶν πάνυ δυνατῶς πεποιημένων, Hypoth. I. Aristoph. Nub.)(4*). Такой считают ее и новые исследователи; такой же считал ее и сам Аристофан, подчеркивавший это (Nub. 522). Поэтому провал комедии является загадкой. А. Рёмер пытался объяснить этот факт тем, что она повторяет идеи поставленной в 427 г. комедии Δαιταλῆς («Пирующие»)(5*). Но это не довод; идея мира проходит красной нитью в ряде комедий, которые от этого, однако, не терпели провала![5] Нельзя себе представить также, чтобы древние зрители воспринимали ее иначе, чем мы, и находили ее скучной и неинтересной[6]. Сам Аристофан, как видно из парабасы «Облаков», был в сильнейшей степени задет тем, что оказался позади своих соперников, и считал это вопиющей несправедливостью. Поэтому предположение, что провал комедии был вызван противодействием какой-то сильной группы (скорее всего, судя по данным традиции, учеников Сократа во главе с Алкивиадом) можно считать вполне оправданным. Причина понятна: пьеса задевала не только и не столько Сократа, сколько весь его кружок. Отличавшийся буйным характером Алкивиад был вполне способен организовать провал пьесы. Источники (приписываемая Андокиду речь против Алкивиада) сообщают нам характерный случай из жизни Алкивиада, рисующий его поведение в сценических состязаниях (Andoc. In Alcib. 20 sq.). Выступая в качестве хорега, он попросту избил и прогнал со сцены своего соперника Таврея, хотя последнего поддерживали все зрители; судьи же, одни из страха, другие из подобострастия, присудили победу Алкивиаду, пользовавшемуся большим влиянием (μέγιστον δυνάμενον, ibid. 21). Анонимный автор трактата «О комедии» сообщает анекдот (впрочем, оспариваемый; см.: Cic. Ad Attic. 6. 1), что Алкивиад и его друзья едва не утопили в море поэта Евполида за комедию, в которой был высмеян Алкивиад (Βάπται(8*)). Последний еще до постановки «Облаков» стал объектом нападок Аристофана (в комедии «Пирующие», 427 г.).

В то же время есть и другое свидетельство, принадлежащее Элиану, согласно которому зрители Афин с восторгом встретили пьесу Аристофана. В его собрании анекдотов (Aelian. Var. hist. II. 13) мы читаем:

 

«Не только тем, кто принимал участие в общественной жизни, и магистратам, но еще больше тем, кто славился или добрыми речами или добропорядочностью образа жизни, “Облака” доставили величайшее наслаждение(9*), и они никогда так не аплодировали поэту; они кричали, что он победил, и требовали от судей записать вверху только Аристофана и никого другого».

 

Свидетельство Элиана кажется странным: если такие люди считали ее лучшей, что же было причиной провала? Очевидно, Элиан, небрежно обращаясь со своим источником, неточно передал его подлинный смысл. Но это еще не дает основания полностью отвергать его свидетельство, как это делают новейшие комментаторы, хотя оно как будто и противоречит тому, что сообщает сам Аристофан в парабасе «Облаков»(10*). Анализ текста сообщаемого Элианом анекдота позволяет обнаружить следы древней и доброкачественной традиции. Наряду с весьма поверхностной характеристикой Аристофана (βωμολόχος ἀνήρ(11*), Aelian. Var. hist. II. 13), мы находим подтверждаемые многочисленными источниками сообщения о дружбе Сократа и Еврипида, об особой приверженности Сократа к культу бога Аполлона (ср. Plato. Apol. 23 с). Сообщаемые Элианом подробности о том, как проходило представление комедии, о поведении Сократа во время представления, также навряд ли могли быть выдуманы. Вероятно, они восходят к одному из сократических сочинений, которых было много в древности, либо к извлечению из подобного сочинения александрийской эпохи.

Решающее слово остается за Аристофаном. Как известно, до нас дошла вторая редакция «Облаков»[7]. Естественно было бы ожидать от самого поэта объяснения, почему его комедия потерпела неудачу. Наиболее важными для этой цели являются 518 слл. стихи парабасы, где поэт намеками, обращаясь к зрителям, говорит об обстоятельствах, которыми сопровождалась первая постановка «Облаков» в 423 г. Они представляют некоторую трудность для понимания. В прозаическом переводе смысл указанного отрывка парабасы можно передать следующим образом:

 

Aristoph. Nub. 518–533: «О, зрители! Я хочу сказать вам откровенно истину — клянусь Дионисом, воспитавшим меня! Я в такой же мере хотел бы победить и считаться умелым поэтом, как считаю вас справедливыми зрителями (курсив мой — В. Б.), а вот эту комедию — наилучшей из всех моих комедий. Вы ее услышали первые — комедию, которая больше всего доставила мне неприятностей (ἡ παρέσχε μοι ἔργον πλεῖστον — Passow, s. v.(12*) Но я отступил (т. e. получил третье место — В. Б.), побежденный площадными (назойливыми) людьми (ὑπ᾿ ἀνδρῶν φορτικῶν; схолиаст поясняет: τῶν κριτῶν, т. е. судьями — В. Б.), не заслужив этого[8]. За это я браню вас, мудрецов, из-за которых я все это изготовлял (…ὑμῖν μέμφομαι τοῖς σοφοῖς: глагол μέμφομαι(13*) может употребляться в более сильном значении, чем просто «упрекать» — В. Б.). Но добровольно я не предам вас (ὑμᾶς; чтение лучшей рукописи R — Ravennas — ὑμῶν, что дает нисколько не худший смысл “тех из вас” — В. Б.), которых я считаю справедливыми зрителями. С того времени, как здесь от людей, к которым приятно и обращаться (здесь λέγειν, возможно, в техническом смысле “говорить со сцены”, “выступать” — В. Б.), мои два питомца, благоразумный и дурной, выслушали наилучшее суждение… с этого времени у меня есть верные доказательства вашего мнения обо мне».

 

Необходимо подчеркнуть прежде всего, что контекст парабасы «Облаков» дает возможность с полной уверенностью говорить о том, что далеко не все афинские зрители были причиной провала комедии. Поэт называет зрителей (или часть из них) «справедливыми» (vv. 521, 527) и обещает им, что он их «не предаст». Эти слова были бы по меньшей мере странными, если настроение всех зрителей было враждебным автору и его комедии. Далее (v. 529) поэт говорит, что с самого начала своей карьеры драматурга, с пьесы Δαιταλῆς он обладает «верными доказательствами» мнения зрителей о себе, что служит еще одним подтверждением тому, что зрители (или какая-то часть их) тепло восприняли его комедию. В стихах 525–527 парабасы «Облаков» поэт объясняет причины провала комедии. Основанием к вышеприведенному переводу этих стихов могут послужить следующие соображения:

  1. I.οἱ σοφοί, «мудрецы» — так Аристофан в этой комедии называет учеников Сократа; учение Сократа постоянно называется σοφία (см. vv. 94, 889, 926, 1153, 1202 и др. стихи из «Облаков»). Слова σοφία, σοφός(14*) были действительно излюбленными терминами самого Сократа и всей его школы, как видно из диалогов Платона.
  2. Зрители названы в комедии σοφοὶ θεαταί(15*) (не οἱ σοφοί!). Это обычное, свойственное древней комедии обращение к зрителям, способ captatio benevolentiae (см.: Ran. v.700 — ὦ σοφώτατοι φύσει(16*); Рах. v. 603 — ὦ σοφώτατοι γεωργοί(17*)). В то же время Аристофан обыгрывает это излюбленное словечко Сократа, употребляя его в двух значениях: с одной стороны, «ложная мудрость» школы Сократа (разоблачаемая в комедии), с другой — в смысле «истинной», «настоящей» мудрости (так оно употреблено в стихах 520, 1024 и др.)(18*).

III. Предлог ἕνεκα (v. 526) мог выражать в греческом языке причинные отношения (см. Passow, sv. — “vermittelnde Ursache”(19*)). Ярким примером такого употребления могут служить стихи «Илиады» (I. 152 sq.), где Ахиллес говорит:

 

οὐ γὰρ ἐγὼ Τρώων ἕνεκ᾿ ἤλυθον αἰχμητάων

δεῦρο μαχησόμενος, ἐπεὶ οὔ τί μοι αἴτιοί εἰσιν(21*).

 

To же значение этот предлог продолжал сохранять в греческом языке времени Аристофана; ср. Eur. Androm. 105 sq.:

 

ἇς ἕνεκ᾿, ὦ Τροία, δορὶ καὶ πυρὶ δηιάλωτον

εἷλέ σ᾿ ὁ χιλιόναυς Ἑλλάδος ὠκὺς Ἄρης(22*).

 

  1. IV.В стихах парабасы 525–527 можно заметить, как противопоставлены два местоимения ὑμεῖς (ὑμῖν… τοῖς σοφοῖς… ὑμᾶς… τοὺς δεξιούς…). Приложения к обоим ὑμεῖς подчеркивают, что здесь имеются в виду два различных объекта. Если принять чтение Равеннской рукописи ὑμῶν (во втором случае), то противопоставление (вследствие genitivus partitivus) станет еще более ясным.

Вышеприведенная интерпретация стихов парабасы «Облаков» может устранить противоречия между данными античной традиции и текстом комедии и позволяет считать вероятным, что провал первого представления комедии «Облака» был организован только частью зрителей, во главе которых стоял Алкивиад, — оказавших, вероятно, давление на позицию тех должностных лиц Афин, которые присуждали награды поэтам во время состязания комических поэтов в 423 г. В стихе 527 (ἀλλ᾿ οὐδ᾿ ὣς ὑμᾶς ποθ᾿ ἑκὼν προδώσω τοὺς δεξιούς(23*)) можно увидеть также намек на насилие, угрожавшее поэту[9].

Если даже не принимать такого толкования указанных стихов, то нельзя отрицать, что в них содержатся намеки на сочувствие какой-то части зрителей. Вряд ли поэт мог решиться на новую постановку и стал бы для этой цели переделывать пьесу, если бы не надеялся на определенную поддержку. Мог ли Алкивиад считать себя настолько задетым, чтобы противодействовать успеху комедии? С другой стороны, был ли он настолько влиятелен, чтобы организовать ее провал? И на тот и на другой вопрос следует ответить утвердительно. Отношения его и Сократа — общеизвестны. Что же касается его влияния, то ведь смог же он через несколько лет объединить вокруг себя политические партии и изгнать остракизмом Гипербола (Plut. Alcib. 13)! Характерен анекдот, сообщаемый Плутархом в биографии Алкивиада. В одной битве во время экспедиции против Потидеи (431–429 гг.) отличились оба — Сократ и Алкивиад.

 

«… Сократ был более достоин награды за храбрость, но стратеги пожелали дать ее Алкивиаду из уважения к его аристократическому происхождению …» (Plut. Alcib. 7).

 

Как сообщает тот же Плутарх, Алкивиад очень рано начал политическую деятельность и ко времени Никиева мира был уже влиятельным демагогом (Plut. Alcib. 13; Nic. 10)[10].

Говоря о причинах провала «Облаков», нельзя пройти мимо парабасы комедии «Осы», поставленной в 422 г. Эта парабаса (Vesp. 1015 sqq. в издании Бергка) содержит шутливые, но одновременно, как всегда у Аристофана, и весьма серьезные упреки в адрес зрителей. Поэт говорит, что был обижен πρότερος(24*), хотя оказал зрителям (т. е. афинянам) много благодеяний. Далее эти благодеяния перечисляются; Аристофан в комических выражениях описывает свою предшествующую сценическую деятельность. Он начинает с того момента, когда он был вынужден вследствие юного возраста ставить свои комедии под чужим именем (v. 1020), затем переходит к рассказу о том, как он стал нападать на одно из величайших чудовищ (vv. 1030 sqq.), в котором мы без труда узнаем демагога Клеона. «Вместе с ним» (μετ’ αὐτοῦ) он напал πέρυσι («в прошлом году», или вообще «ранее», “vorher” — Passow, sv.) на лихорадки и огневицы, которые душили отцов и дедов, которые “… τοῖσιν ἀπράγμοσιν ὑμῶν ἀντωμοσίας καὶ προσκλήσεις καὶ μαρτυρίας ξυνεκόλλων”, т. e. сочиняли (буквально — «подклеивали»; термин взят из судебной практики, в которой документы, написанные на папирусных свитках, подклеивались друг к другу) всякого рода кляузы и доносы против ἀπράγμονες, т. е. «порядочных», не принадлежащих к радикальной демократии людей.

За год до постановки «Ос» была поставлена комедия «Облака». Но подходит ли вышеприведенная характеристика Аристофана к этой комедии? Думается, что нет. Так же считали и многие издатели Аристофана (“Cave cogitasse poëtam putes de Socrate, eiusque discipulis, et ἥττονι λόγῳ, sed hic quoque, sicut in Equitibus, verberat Cleonem et eius satellites, qui somnum adimebant patribus et avis sollicitudine de filiis nepotibusque falso accusatis”(25*), — писал еще в середине XIX в. Ф. Боте[11]). Комедия «Облака» вряд ли может быть названа комедией, обличающей сутяжничество афинских граждан.

В конце парабасы поэт упрекает зрителей за то, что они «предали» его, сделав эти замечательные выдумки его ἀναλδεῖς (Aristoph. Vesp. 1045). Слово ἀναλδεῖς (от ἀλδαίνω с α privativum) означает «невыросшие», «непошедшие в рост». Мог ли поэт так оценить свой провал при постановке «Облаков»? На этот вопрос можно ответить отрицательно, так как в «Облаках» мы находим соответствующий термин — ἡττηθείς; поэт открыто говорит о своем поражении. Между тем, как содержание этой комедии, поставленной πέρυσι(26*), так и место, полученное ею на состязании комических поэтов, лучше всего подходит… к самим «Осам». В самом деле, именно «Осы» направлены против афинских сутяг и получили при этом второе место, т. е. остались ἀναλδεῖς, не доросли до первого места!(27*)

Такое предположение не должно казаться невероятным. Парабаса «Облаков» — самый яркий пример переработки автором комедии после постановки. Мы не имеем поэтому особых причин отвергать такую возможность и для комедии «Осы»: в парабасе «Ос», переработанной после постановки, Аристофан сетует по поводу того, что получил второе место, тогда как он был достоин первого.

Все вышесказанное о парабасе «Ос» — есть только предположение. Но из вышесказанного во всяком случае видно, что парабаса «Ос» не является несомненным свидетельством о постановке «Облаков».

Комедия «Облака» должна была задеть Алкивиада непосредственно. В начале XIX в. один из немецких исследователей доказывал, что в лице Фидиппида поэт изобразил Алкивиада[12]. Многие новейшие исследователи полностью отвергают это предположение, как нам думается, без достаточных оснований[13].

Алкивиад неоднократно оказывался объектом нападения со стороны древней аттической комедии. Евполид в Βάπται напал на него одним из первых. В начале своей сценической карьеры на него обрушивается Аристофан (Δαιταλῆς). В дальнейшем Аристофан не прекращает своих нападок на Алкивиада. В «Ахарнянах» Алкивиад задевается совершенно явно, будучи назван по патронимику: τοῖς νέοισι δ᾽ εὐρύπρωκτος καὶ λάλος χὠ Κλεινίου(28*) (Aristoph. Acharn. 716), а также в стихе 614, где в числе людей, занимавших ответственные посты, несмотря на юный возраст, упомянуты ὁ Κοισύρας καὶ Λάμαχος(29*). Автор Schol. Acharn. v. 614 ошибается, принимая этот намек в прямом смысле и считая, что здесь имеется в виду Мегакл, сын Кесиры (отец законодателя Клисфена), ибо из контекста ясно вытекает, что ὁ Κοισύρας — это современник и притом юноша. Скорее всего, как уже указывалось многими, это означает — «потомок Кесиры» (имеется в виду человек, унаследовавший ее характер и качества). Имя богатой и заносчивой евбеянки, супруги Алкмеона, родоначальника рода Алкмеонидов (к которому принадлежал Алкивиад), могло стать нарицательным — см.:

 

Etym. Мag. 310, 43–49; s. v. Ἐγκεκοισυρωμένος· ὑπερήφανος, κεκαλλωπισμένος. <…> εἴρηται παρὰ τὴν Κοισύραν, ἥτις ἦν μήτηρ Μεγακλέους καὶ Ἀλκμαίωνος γυνή, ὑπερήφανος καὶ καλλωπίσμασι πολλοῖς χαίρουσα. εἰς δὲ τὸ Λεξικὸν κεῖται ἀντὶ τοῦ τρυφῶσαν(30*).

 

Поэтому ὁ Κοισύρας можно понять как «известный заносчивый Алкмеонид» и, следовательно, предположить с большой долей вероятности, что в «Ахарнянах» (v. 614) имеется в виду Алкивиад[14]. Но в «Облаках» (v. 800) Стрепсиад также говорит о своем сыне: κἄστ᾿ ἐκ γυναικῶν εὐπτέρων τῶν Κοισύρας(31*) (Schol. ad loc.: εὐπτέρων ἀντὶ τοῦ εὐγενῶν(32*)). Деда Алкивиада с материнской стороны, как и деда аристофановского Фидиппида, звали Мегакл (Lys. In Alcib. I. 39). Имя Мегакл вообще было традиционным в роде Алкмеонидов, и отсюда ироническое Μεγακλέους τοῦ Μεγακλέους (Schol. Nub. 46). В свете вышесказанного становится ясным и эпитет в адрес матери Фидиппида ἐγκεκοισυρωμένη(33*). Возможно, что в Aristoph. Nub. 63 (ἡ μὲν γὰρ ἵππον προσετίθει πρὸς τοὔνομα(34*)) содержится намек на имя жены Алкивиада, Гиппареты, дочери Гиппоника, — также богатой и знатной афинянки.

Наконец, Алкивиад, также как и Фидиппид Аристофана, отличался особым пристрастием к конному спорту (Plut. Alcib. 11(35*)).

Намеков, как мы видим, достаточно, чтобы Алкивиад смог почувствовать себя непосредственно задетым, но что, конечно, не дает права полностью отождествлять исторического Алкивиада с аристофановским героем. Поэт прибегнул к обычному приему, снабжая своего героя в целях большей убедительности признаками конкретного исторического лица. Изображен юноша с аристократическими наклонностями, член сократовского кружка; черты Алкивиада, которые поэт ему придал, могли только увеличить комический эффект и сделать этот образ более жизненным(36*).

Определенную роль в том, что «Облака» потерпели провал, сыграло влияние новой политической ситуации, сложившейся в Афинах к весне 423 г., т. е. ко времени постановки комедии[15]. У власти стала партия Никия; со Спартой было заключено перемирие на год, и тон стала задавать лаконофильствующая аристократия, среди которой находил себе сторонников и учеников Сократ. Клеон в это время уже не был у власти — это видно из стихов 549–550: «Был когда-то грозен Клеон, я по брюху бил его, но когда упал он ничком, я не тронул павшего». Это заявление, впрочем, не помешало поэту сделать выпад против Клеона и в этой комедии: vv. 591–592.

Таковы, на наш взгляд, причины провала комедии. В круг связанных с ней проблем входит и вопрос о степени достоверности образа центрального персонажа — Сократа; часто также задаются вопросом: каковы причины появления на свет этой злой сатиры на Сократа? В этом отношении высказывания старой филологической и исторической критики можно расположить в ряд в соответствии с характеризующей их степенью негодования по адресу Аристофана. Здесь наблюдаются колебания от самых резких высказываний до попыток найти объяснение в свойствах жанра комедии. Подавляющее большинство считало, что перед нами здесь «страшно искаженная» фигура, «маска ученого шарлатана, снабженная смеха ради звонким и популярным в народе именем»[16]. «Роль Сократа… грубый шарж… поражающий нас своей несправедливостью», — писал Морис Круазе в популярном курсе «Истории греческой литературы»[17]. Другие — как Дильс, Шанц и проч. — ограничиваются указанием, что перед нами маска, тип, но не индивидуум[18]. Более научно подошел к этой проблеме Брунс, отметивший, что в ряде деталей «образ… собственно и не искажен»[19]. Тем не менее, Брунс усматривает следующие расхождения:

1) Сократ Аристофана занимается натурфилософией, астрономией, геометрией, географией и т. д. — занятия, которые действительному Сократу были совершенно чужды.

2) Он исправляет ходячие представления о богах и вводит новых богов — Эфир, Хаос, Воздух и т. п.

3) И главное — Сократ учит искусству выступать перед судом; искусству, которое дает возможность представить неправое дело правым. Он преподает метрику, ритмику, орфоэпию; и за все это берет деньги, как заправский софист[20].

Все это, по мнению Брунса, совершенно неверно[21].

Для более объективного суждения необходимо прежде всего отказаться от установившегося в науке представления о том, что Сократ был «олицетворением высокого нравственного идеала», «мучеником во имя справедливости», «апостолом света» и т. п.[22] На неправильность такого подхода указывал К. Иоэль и недавно С. И. Соболевский[23]. Чтобы понять причину появления такой сатиры на сократовский кружок, нужно встать на точку зрения афинской демократии и учесть, во-первых, что начиная с последнего десятилетия V в. «главные общественные и умственные силы Греции были враждебны демократии: таково настроение Сократа, Платона, Ксенофонта»[24]; во-вторых, то, что (как указывают К. Иоэль и С. И. Соболевский) в глазах афинян Сократ был типичным софистом[25]. Сократический метод спора, заключавшийся в том, чтобы умело поставленными вопросами заставить противника согласиться с выводом, противоположным тому, что был им высказан вначале, должен был поражать неискушенных слушателей. С одной стороны, они могли обвинять Сократа в пустой болтовне (ср. Plato. Parm. 135 d; Phaedo. 70 с; Aelian. Var. hist. II. 13; Aristoph. Nub. 1480 sqq.), с другой стороны, они могли счесть искусство Сократа необычайно сильным средством, позволяющим доказывать самые несправедливые положения — τὸν ἥττω λόγον κρείττω ποιεῖν(40*). Много лет спустя оратор Эсхин, вспомнив при случае о Сократе, назовет его «софистом Сократом»:

 

Aeschin. In Timarch. 173: «Когда вы, о афиняне, казнили софиста Сократа (Σωκράτην μὲν τὸν σοφιστὴν ἀπεκτείνατε) за то, что он воспитал Крития, одного из тридцати, низвергших демократический строй…»

 

Поэтому следует считать совершенно естественным, что Аристофан, создавая образ софиста, «делающего кривую речь правой», избрал в качестве прототипа именно Сократа — наиболее яркую и импозантную фигуру в интеллектуальной жизни тогдашних Афин. Элемент искажения, может быть, следует усматривать в том, что Аристофан приписывает Сократу различного рода нечестные намерения.

Во много раз сложнее вопрос о характере учения Сократа. Этот вопрос может быть здесь только затронут, ибо он составляет предмет большого и сложного исследования, далеко выходящего за рамки обычной статьи[26].

Основные источники — сочинения Платона и Ксенофонта — носят откровенно апологетический характер; их цель заключается в том, чтобы оправдать Сократа, представить его в качестве невинно осужденного[27]. Исторический Сократ был заменен стилизованным каноническим образом учителя добра и истины. И у Платона и у Ксенофонта он занимается исключительно этическими проблемами (чего никак нельзя сказать об аристофановском Сократе!). Правильно указывая на это, новейшие критики упускают все же один важный момент: и Платон и Ксенофонт рисуют нам Сократа таким, каким он был в их памяти, то есть Сократа на склоне лет. О Сократе в дни его зрелости они могли иметь самые смутные представления. Сократ ничего не писал, a Σωκρατικοὶ λόγοι(41*) как жанр литературы (Aristot. Роet. I. 1447 b) появился сравнительно поздно, вероятно, уже в последние годы жизни Сократа (и что характерно, уже тогда его ученики писали много недостоверного, если верить анекдоту, сообщаемому Диогеном Лаэрцием)[28]. Поэтому не следует с полной категоричностью утверждать, что Сократ никогда не интересовался проблемами натурфилософии. В диалоге Платона «Федон», который, как это часто отмечают, ближе других стоит к исторической действительности, мы находим некоторые сведения о развитии Сократа как мыслителя. Платон рассказывает о том (Phaedo. 97 b), что Сократ долгое время изучал и, вероятно, следовал философии Анаксагора — философа, более всего интересовавшегося природой, написавшего даже сочинение Περὶ φύσεως(42*) (ср. также: Plato. Phaedo. 96 a)[29].

Нам представляется несомненным, что в комедии Аристофана нашли известное отражение черты учения Сократа того времени, к которому относится комедия, и пародийный характер того, что о нем здесь сообщается, не исключает возможности использовать эти сообщения как материал для исследования. За последнее время попытки такого рода делаются: мы имеем в виду статью Х. Эрбзе «Сократ в тени аристофановских “Облаков”»[30]. Но можно с уверенностью утверждать, что метод исследования, применявшийся Сократом, схвачен поэтом с большой точностью. Он состоял в грубо примитивной аналогии (ее можно проследить во всех диалогах Платона и даже в «Апологии Сократа»; ср. Plato. Apol. 25 b). Аристофан его блестяще пародирует (см., например, объяснение причин естественных явлений в стихах 376 sqq.). Даже Фидиппид, обучившийся у Сократа, доказывает свое право бить отца, прибегая к аналогии с петухами (vv. 1421–1429)[31]. Пародируется и обычный для Сократа способ анализа понятий (vv. 743 sq.)

Для ясного понимания причин, по которым Аристофан направил жало своей сатиры против Сократа, небесполезным будет учесть и тот политический резонанс, который получило его учение в Афинах конца V в.

Выступая перед судом, Сократ указывал (см. «Апологию» Платона), что у него есть два рода обвинителей, и одних он опасается более, чем других (официальных). С детского возраста афиняне слышат от них, что есть некий Сократ — мудрец, наблюдатель небесных явлений, разыскивающий все, что под землей, «делающий кривую речь правой». Бороться с ними — это все равно, что сражаться с собственной тенью (σκιαμαχεῖν(45*)).

Совершенной нелепостью было бы предположить, что это общественное мнение, которое казалось Сократу столь опасным, появилось в результате постановки «Облаков». Этого не следует и из «Апологии»; кроме того, Сократ был слишком известной личностью, чтобы представление о нем могло создаваться только на основании комедии. Скорее сама комедия была выражением этого установившегося мнения. Сократ не говорил о том, в какой степени это мнение было ему враждебным, но это чувствуется в подтексте всей речи.

Официальное обвинение гласило: «Сократ совершает преступление, развращая юношей и не почитая тех богов, которых почитает государство, а поклоняется он каким-то новым» (см.: Plato. Apol. 24 с; Xen. Mem. I. 1. 1; Diog. Laert. II. 40).

Формула обвинения очень неопределенна: в каком смысле Сократ развращал юношей? Неясно также, как Сократ, в высшей степени религиозный (судя по тому, что о нем сообщают Платон и Ксенофонт), оказался не почитающим богов, — «тех, которых почитает государство». Даже поверхностный анализ «Воспоминаний» Ксенофонта и «Апологии» Платона позволит расшифровать первую половину формулы: «развращение юношества» заключалось главным образом в воспитании их в антидемократическом духе. Этому способствовал и сам состав сократовского кружка («юноши, сопровождающие и слушающие меня, — те, у которых более всего досуга, принадлежащие к числу самых богатых…» — Plato. Apol. 23 с)[32]. Наиболее близко стоявший к Сократу Алкивиад открыто называл демократию «общепризнанной глупостью» (Thuc. VI. 89. 6), а воспитанник Сократа Критий был наиболее ненавистным из 30 тиранов. (Мы видели выше, что Эсхин в речи «Против Тимарха», 173 так и определяет причину, за что был осужден Сократ — «за то, что он воспитал Крития…») Обвинители Сократа действительно вменяли ему это в вину (Xen. Mem. I. 2. 12)[33].

Это относится, конечно, не только к названным пунктам: обвинители Сократа указывали, что он вообще приучает слушателей «презирать» государственные законы и конституцию (Xen. Mem. I. 2. 9). И сам Сократ и его ученики уклонялись от обычной политической деятельности: Сократ оправдывался тем, что какое-то божественное вдохновение (θεῖόν τι καὶ δαιμόνιον(49*)) не позволяет ему заниматься политикой[34]. Любимыми строками Гомера у Сократа были те, где Одиссей, обходя собрание ахейцев, обуздывал «тех, что из народа», скипетром и словами: «смолкни, несчастный, воссядь и других совещания слушай: значащим ты никогда не бывал ни в боях, ни в советах» (Xen. Mem. I. 2. 58)(50*). Ксенофонт не отрицает факта частого цитирования этих слов Сократом, хотя и доказывает, что он иначе интерпретировал эти строки.

В афинском государственном строе Сократа привлекали наиболее консервативные учреждения, например Ареопаг (Xen. Mem. III. 5. 20): Сократ в разговоре с юным Периклом, сыном знаменитого Перикла, называет Ареопаг самым прекрасным и законным учреждением.

Характерное для афинской аристократии преклонение перед спартанскими порядками существовало и в кружке Сократа (его ученик Ксенофонт в своих сочинениях всюду старается обелить и возвеличить Спарту). В диалоге «Алкивиад I» Сократ, признавая преимущества знатного происхождения (Plato. Alcib. I. 120 е), переходит затем к восхвалению спартанских и персидских обычаев и нравов.

Богатые и знатные афиняне отдавали своих сыновей в обучение Сократу (см. диалог Платона «Фeaг», где богатый землевладелец Демодок приводит своего сына к Сократу; диалог «Лахет», где знатные афиняне Лисимах и Мелесий приводят к Сократу своих сыновей, которых зовут характерными именами Фукидид и Аристид). Отцы хотят, чтобы они оказались достойными тех имен, которые они носят (Lach. 179 е). Вполне возможно, что Аристофан пародирует именно это, когда Стрепсиад ведет своего сына Фидиппида к Сократу.

Тот идеал, который Сократ стремился воспитать у своих слушателей, можно обозначить применяемым им же термином (καλοκἀγαθία). Это было любимое словечко Сократа[35]. Ксенофонт (Mem. I. 1. 16) пишет о Сократе, что он всегда рассуждал о чисто человеческих делах (περὶ τῶν ἀνθρωπείων) и считал, что знающие их являются καλοὶ κἀγαθοί(52*). Сравни «Апологию» Платона, где Сократ рассказывает, как он встретился с сыном Гиппоника Каллием, богачом, истратившим массу денег на софистов, и спросил его:

 

Plato. Apol. 20 a–b: «Если бы твои два сына были жеребятами или бычками, следовало ли нам найти им руководителя, который должен был бы их сделать καλώ τε κἀγαθώ?..»

 

Причиной, по которой к Сократу стекались многочисленные слушатели, Ксенофонт считает то, что Сократ воспитывал в них καλοκἀγαθία (Xen. Mem. I. 2. 48; IV. 7. 1).

Этот термин имел в демократических Афинах вполне определенное значение. Плутарх (Per. 11)(53*) пишет о Фукидиде из Алопеки, известном вожде аристократической партии и противнике Перикла:

 

«Он признал недопустимым, чтобы поди, называемые καλοὶ κἀγαθοί, были по-прежнему рассеяны и перемешались с народом… Когда он выделил их и объединил вместе, все они в совокупности составили уже серьезную силу… Борьба с честолюбием этих мужей… заставила одну партию называть народной (ὁ δῆμος), другую — партией немногих (οἱ ὀλίγοι)»[36].

 

Конечно, нельзя сказать со всей определенностью, что Сократ был своеобразным теоретиком аристократической партии; но нельзя отрицать и того, что у афинского демоса возникали определенные ассоциации, когда они слышали о καλοὶ κἀγαθοί со сцены. Вероятно, на это и рассчитывал Аристофан, когда Стрепсиад, отвечая на вопрос сына, говорит об учениках Сократа:

 

Aristoph. Nub. 100–101:

οὐκ οἶδ᾿ ἀκριβῶς τοὔνομα.

μεριμνοφροντισταὶ καλοί τε κἀγαθοί(54*).

 

Разумеется, что отсюда ни в коем случае не следует, что между программой группы Фукидида из Алопеки, с одной стороны, и группы Алкивиада, — с другой, надо ставить знак равенства; исследование этого не входит, однако, в наши задачи.

Все вышеуказанное не оставляет и тени сомнения в том, что процесс Сократа был одним из политических процессов, которые восстановленная демократия провела против прямых и косвенных пособников олигархов[37]. Он задевал и всю его школу: из краткого замечания Диогена Лаэрция (II. 106) видно, что после процесса все ученики Сократа оставили Афины[38].

Вернемся, однако, к формуле обвинения Сократа. Остается ее вторая часть; Сократ обвиняется в том, что он вводит какие-то новые божества. Известные намеки на это можно видеть в «Облаках» (v. 360), где Сократ учит, что Зевса уже нет, а вместо него правит δῖνος — «вихрь» (означает также «головокружение» так что можно предположить игру слов). Несколько выше (v. 359) подлинным божеством объявляются облака и т. д. У Аристофана здесь обычное комическое преувеличение; но для него должен был быть повод. На взгляд подавляющего большинства ученых, его невозможно найти, так как Сократ был глубоко религиозным человеком, почти мистиком. В источниках нет никаких указаний на то, что Сократ увлекался восточными культами, столь популярными в Афинах конца Пелопоннесской войны. И все же можно найти объяснение и этому, как будто совсем безосновательному обвинению.

Ключом к пониманию религиозной идеологии полиса служат знаменитые слова К. Маркса: «“истинной религией” древних был культ их собственной “национальности”, их “государства”»[39]. Для афинской демократии государственной религией был культ богини Афины; его значение и роль общеизвестны. Позиция Сократа в этом отношении не была вполне «лояльной». Выступая на суде (Plato. Apol. 23 c), он назвал всю свою жизнь служением (λατρεία) дельфийскому богу. Известно, что Дельфы в Пелопоннесской войне решительно поддерживали Спарту, и поэтому культ Аполлона Дельфийского был в это время глубоко антипатичен демосу[40]. В свете этого вполне понятна и пламенная инвектива, с которой Креуса (афинянка!) обращается к Аполлону в пьесе Еврипида «Ион». Такова, на наш взгляд, истинная подоплека «атеизма» Сократа, в котором обвиняли Сократа сначала Аристофан, а затем афинская демократия в лице Анита и Мелета. Вторая часть формулы обвинения оказывается тесно связанной с первой.

Совершенно ясны и давно установлены причины расплывчатости и неопределенности формулы обвинения: принятый незадолго до этого закон об амнистии не давал возможности открыто выступать с политическим обвинением против Сократа. Но этот закон был политическим маневром и не мог помешать восстановленной демократии мстить своим противникам. Ксенофонт (Hell. III. 1. 4) рассказывает о том, как в том же 399 г. афинские демократы послали на помощь отправлявшимся в Малую Азию спартанцам отряд из числа «… тех, которые служили в коннице в правление тридцати, полагая, что для демократии будет благом, если они будут вдали от родины и погибнут».

Отрицательное отношение афинян к Сократу и его кружку ко времени постановки «Облаков» еще только складывалось, но чутко реагировавшая на события общественной жизни древняя комедия не могла пройти мимо этого явления.

Антиаристократическая тенденция комедии «Облака» может быть доказана и рядом прямых, бесспорных выпадов, которые мы находим в пьесе. Таков монолог Стрепсиада, которым открывается пьеса. Комические сетования Стрепсиада на свою жену — «племянницу Мегаклову, родню Кесиры, важную, надутую» были рассчитаны на вкус основной массы зрителей, косо смотревшей на аристократическую «золотую молодежь». Ее увлечение конным спортом высмеивается в рассказе Стрепсиада в споре с женой по поводу имени сына (Aristoph. Nub. 60 sq.). «Развращаемое» Сократом юношество выведено в комедии в образе Фидиппида; последний является в такой же мере типическим, в какой Клеон является типом демагога. И все же общественно-политической характеристики Фидиппида, как и всего кружка Сократа, Аристофан не дает: аристократизм Фидиппида, обрисованный скупыми и точными чертами, проявляется лишь в его привычках и увлечениях. По этому поводу можно предполагать многое: возможно, это объясняется тем, что в то время оппозиция сократовского кружка демократии была в значительной мере пассивной; наконец, надо учесть и то, что перед нами вторая редакция. Если высказанное вначале предположение о том, что причиной провала комедии было противодействие Алкивиада и его группы, принять за правильное, то во второй редакции Аристофан по необходимости должен был смягчить ее резкость. Впрочем, всякое суждение о первом варианте «Облаков» может быть лишь априорным. То, что писал известный филолог середины XIX в. В. Диндорф (“[Nam] quum prima Nubium editio cum tot aliis comici fabulis interierit, perdifficile est discernere quid vere quidve memoriae errore ex Nubibus attulerint grammatici”(55*)), остается и по сей день непреодолимым препятствием для всякого, кто попытается представить себе содержание первой редакции «Облаков»[41].

Гениальнейшая из комедий Аристофана «Облака» еще ждет своего исследователя[42]. Она может дать очень много для воссоздания картины идеологической борьбы в Афинах, и особенно для выяснения подлинного характера философии Сократа в годы его зрелости. Очевидно, что она стоит в плане более ранних его комедий (где также подвергается осмеянию «новое воспитание»), равно как и тех комедий, где высмеивается Еврипид (тяготевший к этому «новому воспитанию»). Но есть возможность истолковать ее и как выпад против аристократической молодежи и тех идей, которыми она увлекалась. Показать это и составляло задачу данной статьи.

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

 

Виппер 1905 — Виппер РЮ. Лекции по истории древней Греции. М., 1905.

Круазе, Круазе 1916 — Круазе А. и Круазе М. История греческой литературы / пер. с фр. В. С. Елисеевой; под ред. и предисл. С. А. Жебелева. 2-е изд. Пг., 1916.

Лурье 1947 — Лурье С. Я. Очерки по истории античной науки: Греция эпохи расцвета. М.; Л., 1947.

Маркс 1955 — Маркс К. Передовица в № 179 «Kölnische Zeitung» // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 1. М., 1955. С. 93–113.

Пиотровский 1927 — Пиотровский А. Театр Аристофана // Аристофан. Театр. «Облака» — «Осы» — «Птицы» / пер., предисл. и коммент. А. Пиотровского. М.; Л., 1927.

Соболевский 1957 — Соболевский С. И. Аристофан и его время. М., 1957.

Толстой 1946 — Толстой И. И. Аристофан // История греческой литературы. Т. 1: Эпос, лирика, драма классического периода / под ред. С. И. Соболевского, Б. В. Горнунга, З. Г. Гринберга, Ф. А. Петровского, С. И. Радцига. М.; Л., 1946.

Bothe 1845 — Aristophanis comoediae. Recensuit et annotatione instruxit F. H. Bothe. Editio secunda emendatior. Vol. II: Vespae. Pax. Aves. Lipsiae, 1845.

Bruns 1896 — Bruns I. Das literarische Porträt der Griechen im fünften und vierten Jahrhundert vor Christi Geburt. Berlin, 1896.

Cavaignac 1923 — Cavaignac E. Témoignages de non-philosophes sur Socrate // Le Musée Belge. Vol. 27. 1923. P. 157–167.

Crоisеt 1906 — Crоisеt М. Aristophane et les partis à Athènes. Paris, 1906.

Dindorfius 1835 — Aristophanis comoediae. Accedunt perditarum fabularum fragmenta, ex recensione G. Dindorfii. T. II. Oxonii, 1835.

Erbse 1954 — Erbse H. Sokrates im Schatten der aristophanischen Wolken // Hermes. Bd. 82. 1954. Hft. 4. S. 385–420.

Gоmреrz 1924а — Gоmреrz H. Die sokratische Frage als geschichtliches Problem // Historische Zeitschrift. Bd. 129 (33). 1924. Hft. 3. S. 377–423.

Gоmреrz 1924b — Gоmреrz H. Die Anklage gegen Sokrates in ihrer Bedeutung für die Sokratesforschung // Neue Jahrbücher für das klassische Altertum, Geschichte und Deutsche Literatur und für Pädagogik. Bd. 53. 1924. S. 129–173.

Joёl 1893 — Joёl K. Der echte und der xenophontische Sokrates. Bd. I. Berlin, 1893.

Körte 1904 — Körte A. Die Hypothesis zu Kratinos’ Dionysalexandros // Hermes. Bd. 39. 1904. Hft. 4. S. 481–498.

Platnauer 1933 — Platnauer M. Comedy: Old, Middle, New, Graeco-Egyptian // New Chapters in the History of Greek Literature. 3rd Ser. / ed. by J. U. Powell. Oxford, 1933. P. 156–179.

Ritter 1875 — Ritter F. Über die Wolken des Aristophanes // Philologus: Zeitschrift für antike Literatur und ihre Rezeption. Bd. 34. 1875. Iss. 1–4. S. 447–464.

Römer 1896 — Römer A. Zur Kritik und Exegese der Wolken des Aristophanes // Sitzungsberichte der Bayerischen Akademie der Wissenschaften. Philosophisch-philologische und historische Klasse. München, 1896. Hft. 2. S. 221–256.

Süvern 1826 — Süvern J. W. Über Aristophanes Wolken. Berlin, 1826.

Zuccante 1909 — Zuccante G. Socrate. Fonti, Ambiente, Vita, Dottrina. Torino, 1909.

 

 

* Публикация статьи и концевые примечания к ней подготовлены Александром Синицыным.

[1]

[2] Как любезно указал автору Я. М. Боровский, текст предисловия здесь испорчен: можно предположить пропуск, в результате которого оказались контаминированными выражения κατὰ Σωκράτους («против Сократа») и Σωκράτους ἀκούοντες («слушающие Сократа»). Ср. также: Hypoth. X. Aristoph. Nub.

2* Сущности вещей вечны (лат.).

[3] Соболевский 1957, 141.

[4] У нас есть основания с известным доверием относиться к предисловиям, большинство которых восходит, очевидно, к античности. Ср. Platnauer 1933, 161: “We must give up the theory generally held which attributes these arguments to the Byzantine period, and Körte is probably right in his view that they derive almost directly from the Hypotheses of Symmachus prefixed to school editions of the poet”(6*). Один из папирусов сохранил нам предисловие к «Дионисалександру» Кратина (POxy. IV. 663; см.: Körte 1904, 481–498).

[5] Römer 1896, 229 ff.

[6] Заявления такого рода, сделанные Круазе (Crоisеt 1906, 161) и Брунсом (Bruns 1896, 199: “Was ‘die Wolken’ stürzte, war ein Kunstfehler”(7*)), — ничем, на наш взгляд, не оправданы.

[7] Ф. Риттер в статье, помещенной в журнале «Philologus», убедительно доказывает, что уже александрийцы не имели представления о первой редакции этой комедии: Ritter 1875, 447.

[8] Схолиаст ошибается, так как ἄνδρες φορτικοί(20*) — это, несомненно, соперники Аристофана; далее поэт разоблачает грубые приемы, которыми они добивались комического эффекта.

[9] О причинах, помешавших поэту вторично поставить свою комедию, можно только догадываться.

[10] Немалую роль должны были сыграть и пышные жертвоприношения, а также связанные с ними расходы и угощения, на которые Алкивиад был необычайно щедрым (см.: Isocr. XV. 34–35).

[11] Bothe 1845, 89–90, comm. ad loc. Aristoph. Vesp. v. 1003.

[12] Süvern 1826.

[13] См., например: Crоisеt 1906, 150, note 1.

[14] Источники подтверждают, что Алкивиад, еще будучи совсем юношей, занимал ответственные посты в Афинах (Xen. Hell. I. 4. 16; Thuc. V. 43. 2).

[15] Соболевский 1957, 110.

[16] См. в предисловии А. Пиотровского к изданию Аристофана: Пиотровский 1927, 27.

[17] Русский перевод: Круазе, Круазе 1916, 335.

[18] Цит. по: Bruns 1896, 184.

[19] Bruns 1896, 182.

[20] Bruns 1896, 183.

[21] Брунс никак не учитывает свидетельства Диогена Лаэрция о Сократе (Diog. Laert. II. 20), где сообщается, что он πρῶτος <…> μετὰ τοῦ μαθητοῦ Αἰσχίνου ῥητορεύειν ἐδίδαξε(37*).

[22] Zuccante 1909, 3: “Non ho bisogno poi di dire che la persona stessa del filosofo… si presenta a noi come circonfusa di fulgida aureola…”(38*); Zuccante 1909, 145: “questo apostolo di lumi…”(39*).

[23] Соболевский 1957, 140 слл.

[24] Виппер 1905, 214.

[25] Joёl 1893, 179; Соболевский 1957, 147.

[26] Из множества работ укажем на следующие: Cavaignac 1923, 157–167; Gоmреrz 1924a, 377–423; Gоmреrz 1924b, 129–173.

[27] Zuccante 1909, 8: “Senofonte… ha scritto i Memorabili per uno scopo determinato, quello die difendere il suo maestro…”(43*).

[28] Diog. Laert. III. 35: Сократ, слушая, как Платон читал «Лисия», воскликнул: Ἡράκλεις, ὡς πολλά μου καταψεύδεται ὁ νεανίσκος («О Геракл! Какую ложь распространяет обо мне этот юноша!»).

[29] Ср.: Bruns 1896, 286. Следуя установившемуся мнению, А. Рёмер считает, что из «Облаков» нельзя ничего получить для восстановления истинного сократовского учения (Römer 1896, 229). Более осторожен Цукканте (Zuccante 1909, 108): “Е che Socrate fosse studioso certo nella prima parte della sua vita di problemi naturali, ci e anche prova la commedia d’Aristofane… Le Nubi…”(44*). Ксенофонт (Mem. IV. 7) также coобщает нам, что Сократ хорошо ориентировался в таких науках, как астрономия и геометрия. С. И. Соболевский в своем обстоятельном исследовании «Аристофан и его время» (Соболевский 1957, 140 слл.) хорошо показал, как могло возникнуть у афинян такое представление о Сократе, какое мы находим в комедии.

[30] Erbse 1954, 385–420. В отличие от ученых, не допускавших даже предположения о том, что натурфилософия аристофановского Сократа в какой-то мере соответствует истине, Х. Эрбзе доказывает обратное (S. 410). Допуская, как и его предшественники, возможность влияния и других философских учений (например, Диогена из Аполлонии), Х. Эрбзе настаивает на том, что они были лишь исходным пунктом в развитии философии Сократа (S. 403). Чрезмерное усердие отыскивать во всем, что сообщается у Аристофана, глубокий философский смысл, приводит автора статьи к необоснованным заключениям. Так, например, анализируя известный комический трюк с измерением прыжка блохи, Х. Эрбзе глубокомысленно отмечает: “Das Beispiel vom Flohsprung lässt sich am gefälligsten als Vergleich verstehen: bringt es doch den Gedanken von der Zweckmäßigkeit der Natur…”(46*) (Erbse 1954, 411). Заключение, к которому автор статьи приходит, несколько разочаровывает: “Was schließlich die Gestalt des Sokrates betrifft, so müssten wir, streng genommen, darauf verzichten, von der poetischen Figur zur historischen Person vorzudringen…”(47*).

[31] К. Иоэль глубоко заблуждается, считая метод аналогии чертой, отличающей школу киников. Ср. Erbse 1954, 387: „… vom historischen Sokrates gern beschrittenen Weg, der an der Peripherie beginnt und dem zentralen Problem über die jedermann bekannten Analogien kommt…”(48*).

[32] См.: Лурье 1947, 320: «Ученики Сократа принадлежали к лучшим аристократическим домам Афин…»

[33] Попытки Ксенофонта снять ответственность за это с Сократа не весьма убедительны, хотя некоторые готовы их принять; см., например: Zuccante 1909, 152: “Ottime гаgioni е valida difesa”(51*).

[34] Диалог Платона «Алкивиад I» дает ясное представление об этой стороне учения Сократа. Алкивиад говорит: «А теперь, когда у государственных дел стояли самые простые люди, с какой стати я буду упражняться и затруднять себя изучением дела? Я ведь нисколько не сомневаюсь, что благодаря природным дарованиям, далеко опережу их всех…» (Plato. AlcibI. 119 b–c). Но этот диалог многие считают не принадлежащим Платону (см.: Joёl 1893, 495–496), хотя он был известен в античности и высоко ценился неоплатониками (Joёl 1893, 496).

[35] Отмечено уже давно; см.: Römer 1896, 229 ff.

[36] Ср. Thuc. VIII. 48. 6: «Союзники были уверены, что так называемые καλοὶ κἀγαθοί доставят им не меньше неприятностей, чем демократы…»

[37] Некоторые ученые (например, Ю. Белох) хотят видеть в факте невыполнения Сократом приказа тридцати тиранов (Plato. Apol. 32 c–d) элемент оппозиционного отношения Сократа к олигархии. На деле, этот факт еще ничего не доказывает: роль палача, которую ему навязывали тираны, не могла привлекать философа. Кроме того, это поручение было ему дано незадолго до падения тирании и, не выполнив его, Сократ проявил простую политическую дальновидность. Подробно о характере процесса Сократа см.: Лурье 1947, 321 слл.

[38] Нельзя не указать при этом, однако, на то, что один из учеников Сократа — Херефонт, бежал вместе с демократами из Афин при господстве тридцати и вместе с ними вернулся, когда тираны были изгнаны. Сократ в своей речи подчеркивает это (Plato. Apol. 21 a).

[39] Маркс 1955, 99.

[40] Аристократический Аполлон был главным божеством союзов пифагорейцев, известных своим враждебным отношением к демократии (см.: Лурье 1947, 31).

[41] Dindorfius 1835, 509. Анализируя здесь античные свидетельства по поводу 1-й и 2-й редакций комедии, В. Диндорф приходит к неутешительным выводам.

[42] Одним из наиболее обстоятельных по глубине и полноте привлеченных источников исследований является соответствующая глава книги С. И. Соболевского (Соболевский 1957).

Закладка Постоянная ссылка.

Комментарии запрещены.